Только благодаря новому времени открылись фантастические возможности для новых авторов. Но редакции настолько опустили планку качества в погоне за прибылью, рассчитывая на широкого читателя, что в литературу смогли проникнуть все, кто выдерживает их требования. В СССР не было столько низкокачественной бульварной литературы. Теперь она переполняет полки книжных магазинов. Как в любой отрасли, так и в литературе при капиталистических отношениях происходит перепроизводство. А это чревато последствиями – издательства сократят тиражи и самих писателей. Опасность в том, что с этой волной могут быть выброшены на берег как авторы, обладающие настоящим литературным талантом, так и желающие подзаработать. Но чтобы выжить в городе (например, в Москве), надо получать не менее 20000 руб. в месяц. Это сколько ж надо написать в год романов, чтобы выжить в этот год? - два романа в мягкой обложке. Это реально? Если да, то представьте, каково качество этих романов?

Чтобы написать действительно что-то качественное, нужно хотя бы 6 месяцев на роман. Следовательно, два романа в год. Получается 1500 руб. в месяц на писателя. Кто сегодня может позволить себе такую роскошь?

Поэтому сегодня многие, имеющие средства, печатаются за свой счёт, но не за счёт своего таланта.

Я очень хорошо запомнила слова своего мастера по лит. мастерству в институте. На творческих семинарах он часто повторял фразу, как заклинание: «Если можете не писать – не пишите».

Есть и другая точка зрения относительно сего вопроса: «Ни дня без строчки».

Какая правильная? Что выбрать, если имеешь склонность к литературной деятельности?

Я думаю – обе, но поочерёдно.

Мысль о том – писать или не писать, как именно писать, что писать – волнует меня давно – настолько, что пришло время поговорить об этом.

Я думаю, всем современным писателям (тут я имею в виду тех людей, у которых издалось хотя бы две-три книги) стоит спросить себя честно, зачем они пишут, насколько качественно они это делают и для кого.

О, что тут начнётся! Уверяю вас, многие пишут только затем, чтобы не выпасть из колеи издаваемых авторов. Здесь уже нет речи о качестве – тут главное набрать нужный объём – 10 авт. л. Начинаем и бомбим по одной и той же схеме. Схема проста. Зачем изобретать велосипед?

1. Маша любит Сашу, но Саша женат на Глаше – это завязка. 2/3 романа – метания Маши, враньё Саши и терзания Глаши. Кульминация – Маша отвоёвывает Сашу у Глаши, потому что та оказывается недостойной такого уважаемого мужчины (она подлая изменщица, обманщица и т.д.). Развязка-финал – Глаша у разбитого корыта, Саша и Маша - счастливы вместе.

2. Глаша любит мужа Сашу и не подозревает о том, что тот частенько навещает некую Машу. 2/3 романа терзания Глаши, враньё Саши и уловки Маши. Развязка-финал – Глаша обретает счастье со своей первой любовью, которая вдруг оказывается так кстати (но как-то совсем уж неожиданно) на её жизненном пути (в лице одноклассника, например), злодеи наказаны.

Как вы понимаете таких романов можно написать великое множество.

Вопрос – зачем? Чтобы заработать? Ерунда! Я тут уже писала – уборщица получает больше, чем писатель с тиражом в 5000-7000 экз. И это при том, если вы будете выдавать по роману в месяц.

Что же тогда получатся? То есть, уже получилось… Перепроизводство – литературы (вернее, макулатуры), писателей.

Да, издательства выдвигают жёсткие требования, касательно жанровых рамок любого романа – шаг вправо, шаг влево – и вас прекратят печатать. Многие мои коллеги (да и я сама в своё время так думала) считают, что это сковывает их творческий потенциал, что они бы хотели написать ДРУГОЕ. Нечто высокое, стоящее – нетленку, одним словом. Только… Быть может, стоит остановиться в этой писательской гонке, задуматься… Хотя бы над тем, что именно ДРУГОЕ мы хотели бы написать – без рамок и чётких жанровых ограничений. Я вас уверяю – 99,9 % не смогут написать и абзаца. Они даже не вспомнят, о чём они хотели сказать читателю САМИ.

Сегодня впервые застала воскресную смену караула у Королевского дворца. В выходные дни это происходит настолько масштабно, что напоминает настоящее театральное действо. Начинается в 12-00, а заканчивается в 14-30.
Ничего общего со сменой караула у Кремля, к которому я так привыкла. У наших солдат широкий, отточенный до идеала шаг – такое впечатление, что они поджимают пятку, вытягивая мысок. Признаюсь, когда я училась в школе у нас с подругой была одна забава – глупая, конечно. Мы на троллейбусе доезжали до Манежной площади, шли к могиле неизвестного солдата или к мавзолею и дико гримасничая, пытались добиться от караульного, чтобы он хотя бы моргнул. Хоть бы хны! – как восковой стоит, даже не по себе делается.
Завороженно глядя на сегодняшнее зрелище, я испытала странное ощущение – будто всё это происходит не в реальности, словно я смотрю старую сказку ”Стойкий оловянный солдатик”, и через мгновенье на площади появится Олег Даль…
А стройный ход под известную композицию”АВВА” сразил меня наповал.
Фотография солдата под катом. Это я осилила.)) А видео загрузить не смогла! Постоянно меня клинит! 2 часа пыталась поместить ролик, руководствуясь советами, вычитанными по ссылке: http://htmlka.com/
Ничего не получилось. Неужели я настолько безнадёжна?! Как подумаю, страшно становится!))
( Read more... )

С некоторых пор я состою в ”Союзе наивных и примитивных деятелей искусства” и честенько просматриваю блог сообщества (в скобках замечу, что пишу туда значительно реже). Там много интересного, но вот картины Дианы Ван Холдо (не знаю, это псевдоним художницы или настоящее её имя. Скорее первое, чем второе. Хотя… Как знать. Склоняется ли оно или нет?)) не оставили меня равнодушной. Надеюсь, эти пышные женщины, от которых, кажется, так и веет тёплой сдобой, несомненно, повысят настроение и вам. ( Read more... )

В издательстве Эксмо в июне у меня выходит ещё одна книга:



P.S. Картинку на обложку мне прислали из редакции – видимо, рабочий вариант – «летот».)))

Это отрывок из моего романа "Юность под залог".

Эпизод под названием "Клинический роман".
Уже на следующее утро Гаврилов восстанавливал свои расшатавшиеся нервы посредством трудотерапии. Он сидел в светлом зале с бело выкрашенными стенами и чугунными решётками на окнах, болтал ногами и сосредоточенно склеивал коробочки.

С каждым годом ему всё больше нравилось проводить время в больницах (не обязательно психиатрических – любых) – тут было спокойно, тут можно отдохнуть, поразмыслить над своей стремительно несущейся, бурной, насыщенной женщинами, скандалами, драками и периодическими пьянками, жизни. Но главное не это, а то, что в клиниках и больницах, помимо того, что лечили, ещё и кормили бесплатно – это ж какая экономика скромного семейного бюджета одинокого Владимира Ивановича! А то как бы Гаврилов выменял свою комнату в коммуналке у метро Семёновская на однокомнатную квартиру, неподалёку от Царицынского парка?

Напротив Гаврилова сидела женщина из другого отделения, которую тоже усадили клеить маленькие картонные коробочки, надеясь, что сей труд, значительно улучшит её катастрофическое состояние, вызванное обострившейся наследственной шизофренией.

Она уже давно ничего не делала, а наблюдала за Гавриловым – тот механически собрав со смаком одну заготовку (Владимир Иванович клеил дурацкие коробочки подобно тому, с каким соблазнительным аппетитом некоторые люди едят – так, что окружающие, глядя на них, невольно присоединяются к трапезе) и думал о дочери.

-Мужчина, у вас столько заготовок! Не поделитесь крышечками? – Обратилась к нему женщина, страдающая наследственной шизофренией.

-Не поделюсь! – Злобно буркнул тот, вспомнив о скорых родах дочери.

-Какой вы, мужчина, жадный! – Разочарованно протянула она.

-Какой есть! – Отмахнулся от неё Гаврилов, как от навязчивой мухи, как вдруг мысли о Метёлкинском семействе, об Авроре и её беременности рассыпались, подобно чечевице из прорвавшегося мешка, собирать которую не было никакого смысла – лучше вымести веником и выкинуть. Что, собственно, и сделал Владимир Иванович – вымел все мысли об Авроре в дальний уголок мозга – своеобразную помойку, где до поры до времени хранились все ненужные думы. Некоторые из них иногда выуживались, как нечто ценное, по ошибке выброшенное.

-Ох! А вы ещё, оказывается и грубый какой! – Не унималась женщина. Да что с неё взять? – больной человек.

Недаром писал Блез Паскаль в своих гениальнейших «Мыслях» о могуществе мух: «они выигрывают сражения, отупляют наши души, терзают тела» - ведь человек – слабейшее из творений природы и разум его маломощный и расслабленный: каких неимоверных усилий стоит ему порой сосредоточиться, сконцентрироваться на чём-то, как внезапно пролетевшая муха, разрушает своим жужжанием всё возведённое с таким трудом здание построенных мыслей.

Этакой мухой для Владимира Ивановича тем роковым декабрьским утром явилась женщина, сидящая напротив него с буйной, кудрявой, безудержно растущей шевелюрой цвета асфальта после дождя, клокасто подстриженной, небольшими глазками того же оттенка то лихорадочно шныряющими по углам, то неподвижными, отрешенными и пустыми. Тёмными, слишком густыми бровями, которые росли какими-то пучками, напоминая наросты «детёнышей» на кактусе. Три таких же волосатых «детёныша» были непроизвольно разбросаны возле губ, а нос… Ну на её носе стоит, пожалуй, остановиться и поговорить о нём поподробнее, поскольку такого (или хотя бы похожего) носа читатель вряд ли встретит, просто прогуливаясь по улице, торопясь на работу или толкаясь в вагоне метро. Насколько известно автору таких носов всего три – у самой вышеописанной пациентки клиники, у её матери – Варвары Прокофьевны и у её двадцатидвухлетней дочери – Надежды Олеговны. По носу можно было узнать их всех троих спустя многие годы, даже в глубокой старости. Нос – это визитная карточка их семьи.

Часто говорят – у неё (или у него) утиный нос. Сказать, что у женщины с обострившейся шизофренией – утиный нос, значило бы не сказать ничего, ну или двадцать процентов правды. А разве правда может быть на двадцать или пятьдесят процентов? Вот на сто двадцать, сто тридцать – это еще, куда не шло! Это я понимаю!

Итак, у не слишком прекрасной незнакомки орган обоняния по форме своей (да практически и по размеру) был точной копией утиного клюва: нос её самую малость суживался к концу – ширина у вершины своей раза в три превосходила ширину раздваивающегося, подобно венецианской впадине, кончика.

Портрет довершали пересохшие, покусанные губы. Когда их обладательница говорила, они напоминали огромную яму, куда при первом взгляде на неё Владимиру Ивановичу отчего-то необычайно сильно захотелось плюнуть. Плюс неправильный прикус, особо заметный при сомкнутых челюстях – нижние зубы далеко заезжали за верхние, от чего, хоть и «срубленный», неполноценный подбородок её, казался несколько тяжеловатым и массивным.

…Взглянув на болящую во второй раз, Гаврилов вдруг рассмотрел в ней женщину. Как упоминалось выше, Владимир Иванович был непроходимым бабником и волокитой, к тому же имел поразительную способность в каждой представительнице противоположенного пола рассмотреть нечто прекрасное, присущее только ей и никому больше. В женщине-мухе он умудрился понять и осознать ту красоту, которая заключалась, собственно, в её поразительном уродстве.

-Девушка, а девушка, а от чего вы тут лечитесь? – Оживился Гаврилов, хитро, с прищуром, глядя на сорокалетнюю «девушку». Посмотрел тем присущим ему цепким взглядом, говорящим: «Хе, да я о тебе всё, шельма, знаю! Все твои грешки, желания да пороки насквозь вижу!». Только в смягчённом и, если так можно выразиться, маслянистом, задорном варианте – де, желания-то я твои вижу, но ничуть не осуждаю, потому как наши хотения одинаковы.

-От того же, что и вы! Хи! Хи! – Ответила она и засмеялась в кулачок.

-А как вас зовут? А, прелестница?! – Гаврилов расплылся в улыбке – больно уж понравился ему её глупый смех. Он вообще считал, что в откровенно скудоумных женщинах есть что-то неудержимо притягательное. При виде такой особы, Владимир Иванович чувствовал себя не только раскованнее, но возникало в нем, откуда ни возьмись странное чувство – ему вдруг хотелось властвовать и повелевать ею.

-Ой! Ну вы уж так сказали! Так красиво сказали! Хи! Прелестница! – И она снова захихикала.

-Так как тебя звать-величать, чертовка? – И Гаврилов улыбнулся во все свои тридцать два шикарных (несмотря на неумеренное курение) зуба. В эту минуту, чертовка была сражена наповал – в её ледяном, равнодушном ко всему окружающему миру сердце вдруг вспыхнуло… Нет, это была даже, пожалуй, не любовь, а неудержимое желание отдать себя всю с потрохами этому белозубому интересному (как ей показалось) мужчине – прямо здесь и сейчас. Такой ловелас, как Гаврилов не мог не прореагировать на это – страстное вожделение глуповатой особы он почувствовал кожей и, вскочив со стула, кинулся к ней.

-Куда? Куда вы меня тащите? – Вопрошала она, увлечённая красиво изъясняющимся мужчиной вдоль длинного коридора с облезлыми, исписанными всякой непотребщиной стенами.

-Ща увидишь! Так как тебя зовут-то? – В который раз спросил Гаврилов.

-Галя Калерина. А вас?

-Галюнчик, стало быть. А меня Вовульчик!

-А фамилия? Как ваша фамилия? Я вам свою сказала, а вы мне нет! – Недоумённо молвила Галина. Вообще голос у неё был (как, впрочем, и внешность) необычный – исходил, словно откуда-то или из желудка, или из самих кишок. К тому же по причине неправильного прикуса, Калерина едва заметно картавила, стирая звуки «з» и «с», подобно ластику тонкую карандашную запись в толстом пустом блокноте.

-Гаврилов моя фамилия! Гаврилов! – Не без гордости выкрикнул он, задыхаясь.

-Куда вы меня тащите, товарищ Гаврилов? – Решила ещё раз уточнить Калерина – на сей раз ради приличия – на самом деле ей было совершенно наплевать, куда волочёт её белозубый мужчина с булькатыми, как у китайского пекинеса, глазами. Главное, чтоб тащил, а куда – не имеет никакого значения.

-Пшёл вон! Змий поганый! – Гаркнул Владимир Иванович на безумного мужчину скромного телосложения, который вечно, вместо того, чтобы ходить в отхожее место по нужде, доставал с широкого подоконника разрезанные квадратики газеты, которую в клинике использовали вместо туалетной бумаги, и складывал из них неприличные слова на полу.

-Ой! Мы в мужском туалете! – Калерина, кажется, обрадовалась этому факту.

-Иди, иди, малахольный, я сам подберу! – И Гаврилов, вышвырнув сквернослова и прикрыв за ним дверь, набросился, сгораемый желанием и похотью на Галюнчика. Та, в свою очередь с охотой и дикой даже какой-то жаждой откликнулась на это его желание.

Бывают романы «служебные», «жестокие», «тюремные», «военно-полевые». Владимир Иванович же умудрился закрутить роман клинический, который протекал в психушке № 49 на протяжении сорока одного дня, вернее будет, наверное, сказать не протекал, а стремительно нёсся, подобно реке с безудержным течением, минуя огромные валуны в лице медперсонала больницы.

Приостановился этот сумасшедший клинический роман двух одиноких сердец, лишь в то утро, которое явилось своеобразной береговой излучиной в развитии отношений Калериной и Гаврилова, когда последнего выписали.

Сегодня столкнулась с грандиозной проблемой!
Мне понадобились коробки для упаковки книг. Пошла в местную «Копейку». Тары не оказалось – все уже пустили под пресс. И тут я смотрю, подвыпивший грузчик несёт пустую коробку. Попросила – отдал. Но из магазина меня с ней не выпускают. «Плати полтора рубля!», - говорит охранник, отправляя меня в длиннющую очередь. Я даю кассирше полтора рубля, она просит в 5 раз больше. В этот момент подскакивает старший кассир и требует в 10 раз больше. Интересно, сколько стоит коробка из-под водки, которую несли прямиком под пресс?
Придя домой, я нашла в интернете фирму, обеспечивающую упаковочными коробками. Звоню туда.  
-А куда вы звоните? – раздался на том конце провода женский голос. Я подробно описываю свою ситуацию, - Какие коробки? А коробки! Через 10 минут вам позвонит менеджер.
Менеджеру я снова повторила свою проблему. Тот сказал, что очень скоро мне позвонит ещё один менеджер. И он позвонил.
-Здравствуйте! Я Борис Борисович! Я насчёт коробок! – сказал Борис Борисович голосом со дна недельного запоя. Потом долго выяснял, для каких нужд мне нужны коробки, сколько именно и проч. Вот уж четвёртый час жду ответа от Бориса Борисовича, но тщетно…
Почему-то представляется мне этот самый Борис Борисович, скачущий козлом по Московским помойкам в надежде найти требуемую тару. Но в стране дефицит с коробками.

Я их всё-таки нашла! Сама!))) Без Бориса Борисовича!))

Всем привет! Я, наконец-то, решилась вести дневник в жж)